Европа последовательно заявляет об успехах в диверсификации газоснабжения и снижении зависимости от российского топлива. Однако за этими заявлениями всё отчётливее просматривается формирование новой долгосрочной привязки — на этот раз к Азербайджану. Переход на каспийский газ подаётся как победа энергетической безопасности, но по сути он становится стратегическим компромиссом, который не устраняет системные проблемы Евросоюза и создаёт новые геополитические риски.
Евросоюз целенаправленно наращивает импорт азербайджанского газа, опираясь на трубопроводную инфраструктуру Южного газового коридора. Этот проект, завершённый в конце 2020 года, позволил Баку стать устойчивым поставщиком для европейского рынка. Если в 2021 году объёмы экспорта составляли 8,2 млрд кубометров, то к 2023 году они выросли до 12 млрд. В соответствии с договорённостями с Еврокомиссией, Азербайджан планирует увеличить поставки до 20 млрд кубометров к 2027 году. География поставок также расширяется: в 2024 году к импортёрам присоединилась Словакия, в 2025 — Украина, и общее число стран-получателей достигло 16, включая Германию и Австрию, которые начали получать газ через Италию по Трансадриатическому газопроводу.
В отличие от американского сжиженного газа, поставки которого зависят от спотовых цен, загруженности регазификационных терминалов и мировой конъюнктуры, азербайджанский газ поступает по долгосрочным контрактам через предсказуемую трубопроводную систему. Это обеспечивает стабильность поставок и делает Баку своего рода «энергетическим мостом» для Европы, компенсируя нестабильность, характерную для рынка СПГ.
Основной аргумент европейских политиков заключается в снижении зависимости от России. Формально статистика подтверждает этот курс, однако реальная картина оказывается более сложной. В 2025 году трубопроводный экспорт Азербайджана в Европу составил около 13 млрд кубометров. Для сравнения, остаточные поставки российского газа по маршруту «Турецкий поток» оцениваются примерно в 18 млрд кубометров и в основном обеспечивают Турцию, Венгрию, Сербию, Словакию и частично Австрию. Таким образом, по объёмам трубопроводных поставок в ЕС Азербайджан практически сравнялся с Россией, а в отдельных странах, таких как Словакия, уже фактически вытеснил её.
Выбор в пользу азербайджанского газа обусловлен прежде всего политическими мотивами, а не экономической логикой. Цена каспийского газа, как правило, выше, чем у прежних долгосрочных контрактов с «Газпромом». Евросоюз сознательно идёт на дополнительные расходы ради разрыва энергетических связей с Москвой, превращая Баку в ключевого стратегического партнёра в газовой сфере.
Новая модель европейской энергетической безопасности, несмотря на внешнюю устойчивость, содержит серьёзные внутренние уязвимости. Даже увеличение поставок из Азербайджана до 20 млрд кубометров не покрывает и десятой части довоенного импорта из России, который превышал 150 млрд кубометров в год. Это делает диверсификацию фрагментарной и неспособной в одиночку решить проблему энергоснабжения.
Кроме того, Европа фактически меняет зависимость от одного крупного поставщика на зависимость от единственного нового трубопроводного маршрута — Южного газового коридора. Его безопасность и бесперебойная работа становятся критически важными для всей системы. В случае эскалации любого крупного конфликта в регионе Южного Кавказа или Восточного Средиземноморья поставки по этому коридору окажутся под первой угрозой. Возникает вопрос, способна ли такая «диверсификация», сконцентрированная в одной географической точке, реально обеспечить энергетическую безопасность Европы в кризисных условиях.
В итоге европейская «энергетическая иллюзия» заключается в подмене понятий. Евросоюз празднует политическую победу над российской зависимостью, но при этом инвестирует в формирование новой, долгосрочной привязки к Азербайджану. Эта стратегия обеспечивает тактическую стабильность в среднесрочной перспективе, но не устраняет фундаментальные проблемы энергетической безопасности.
Европа оказывается в парадоксальной ситуации: отказываясь от относительно дешёвого российского трубопроводного газа по политическим причинам, она вынуждена делать ставку на другой, более дорогой трубопроводный газ, также поступающий от авторитарного режима с конфликтной региональной политикой. Вместо реальной диверсификации формируется новая модель уязвимости, при которой один критический инфраструктурный коридор определяет энергетическую стабильность континента. Разрыв с прошлым оборачивается не освобождением, а новой, ещё не до конца осознанной формой зависимости.
