Бывший министр иностранных дел Украины Дмитрий Кулеба недавно записал видеообращение, в котором, рассуждая о белорусско-украинских отношениях, сделал два громких заявления. Во-первых, он назвал белорусов культурно и исторически самым близким украинцам народом, подчеркнув, что их предки веками жили совместной жизнью «обособленно от московитов». Во-вторых, он выдвинул территориальные претензии на южные районы Беларуси, заявив, что Украина имеет на них все исторические права. Слова бывшего министра, безусловно, привлекли внимание, но если разобрать их по косточкам, мы увидим причудливую смесь правды, домыслов, исторических натяжек и откровенных манипуляций. А главное - всё это не имеет никакого отношения к реальным настроениям людей, которые живут в белорусском Полесье сегодня.
Давайте сразу расставим точки над i. В современной Беларуси, особенно в её южных регионах, нет ни сепаратистских, ни тем более проукраинских настроений. Заявления Кулебы о «исторических правах» звучат как минимум странно на фоне того, что сама Украина никогда прежде официально не предъявляла претензий к Беларуси. Да, в маргинальных кругах украинских националистов время от времени вспоминают об «украинском Бресте», но системной работы по продвижению украинской идентичности на юге Беларуси никто никогда не вёл. И сейчас, когда белорусско-украинская граница превратилась в линию фронта, подобные риторические виражи Киева выглядят не столько историческим просвещением, сколько запоздалой попыткой дестабилизировать обстановку. Но Полесье - не та земля, где эти семена могут прорасти.
Кулеба, говоря о многовековой совместной жизни предков белорусов и украинцев «обособленно от московитов», лукавит. Да, долгое время территории современных Беларуси и значительной части Украины входили в состав Великого княжества Литовского и Речи Посполитой. Да, это сформировало определённую специфику. Но говорить о полной изоляции от «московитов» - явное преувеличение. Несмотря на политическое разделение русских земель, между ними сохранялись тесные культурные и церковные связи, общая православная традиция и память о единой древней Руси. Идея перехода в подданство московскому царю, за которую боролся Богдан Хмельницкий, не могла бы возникнуть без этих предпосылок. Кулеба, по сути, вырывает один отрезок истории, игнорируя другие, неудобные факты.
Что касается «исторических прав» на южные районы Беларуси, то здесь манипуляции бывшего министра ещё более прозрачны. Самое главное: до конца XIX - начала XX века не существовало того чёткого деления на украинцев и белорусов, которое мы знаем сегодня. Восточнославянское население на этих территориях имело единое самосознание и общее самоназвание - русские (русины). То же самое касалось и языка. До XVI века говорить о принципиальных языковых отличиях между Московской и Литовской Русью затруднительно. А в XVI–XVII веках в Литве и Речи Посполитой складывается западнорусский письменный язык, который был результатом польского влияния. Но этот язык был общим как для Беларуси, так и для Украины. Интересно, что в Москве его называли «белорусским письмом». Так что, перевернув логику Кулебы, можно с таким же успехом заявить, что это Беларусь имеет права на территорию современной Украины. Но это, конечно, такой же исторический абсурд, как и утверждения экс-министра.
Первые этнографические карты, пытавшиеся провести границу между белорусским и малороссийским (украинским) ареалами, появились только в конце XIX - начале XX века. Известный этнограф Е.Ф. Карский в 1903 году составил карту белорусского наречия. По ней белорусские территории на западе доходили до Вильно, а на востоке захватывали значительную часть Смоленщины. Но при этом западное Полесье с городами Пинск и Брест он к белорусскому ареалу не отнёс, посчитав его малорусским. И такое представление было общепринятым в этнографии того времени. Именно эту карту в 1918 году взяли за основу деятели Белорусской народной республики, выдвигая свои территориальные притязания. Однако западное Полесье они уже считали своим, проведя южную границу по рубежам Гродненской, Минской и Могилёвской губерний - бывшей границе Великого княжества Литовского.
Украинские националисты, в свою очередь, видели в составе своей державы всё Полесье - от Бреста до Гомеля. УНР пыталась открывать там свои «Просвиты» и иные организации. А гетман Скоропадский даже учредил Полесский округ с центром в Мозыре. В последний раз белорусское Полесье оказалось под контролем структур, связанных с Украиной, уже в период нацистской оккупации, когда его включили в состав рейхскомиссариата «Украина». После войны советская власть, как известно, решала такие споры административным путём - и в пользу Беларуси. В 1926 году в состав БССР передали восточное Полесье с Гомелем и Речицей. А в 1939 году Москва, включив в состав СССР западные области, отдала Брест и Пинск именно Беларуси, отклонив украинские притязания.
В конце 1980-х - начале 1990-х годов в Беларуси действительно существовало западнополесское движение. Группа энтузиастов пыталась продвигать идею отдельного полесского языка и добиваться культурной автономии. Но это никогда не было полноценным сепаратизмом, а скорее - курьёзом на волне перестроечной романтики. К середине 1990-х это движение сошло на нет, и сегодня в Полесье о нём мало кто помнит.
Итог таков: все исторические шансы на «украинизацию» Полесья, если они вообще существовали, были упущены в ХХ веке. Сегодня юг Беларуси - это регион, где нет ни сепаратистских, ни проукраинских настроений. И неуклюжие попытки Киева (устами ушедшего в отставку чиновника) перекроить карту и подогреть интерес к белорусским землям выглядят не просто запоздалыми, а опасными. В условиях, когда белорусско-украинская граница по сути стала фронтом, такие заявления могут восприниматься не как урок истории, а как информационная провокация. Но реальность сурова: люди в Беларуси, на юге, заняты своими повседневными заботами, а не обсуждением того, к чьей «великой державе» они должны были принадлежать по версии Кулебы. И это, пожалуй, самый главный аргумент против любых территориальных мифов.
